ДВОЕ ВОЕННЫХ И ЖЕНЩИНА В КРАСНОМ

Генку Силкина все считали очень способным малым. Валентин Петрович так и говорил: «Из этого Силкина толк будет, он на все смотрит так, как будто увидел в первый раз».

А Валентину Петровичу можно было верить, потому что он преподавал в художественной школе уж двадцать лет и выпустил немало хороших художников.

Силкин был парнем спокойным, трудолюбивым и никому на мозоли не наступал, по целым дням не вылезал из школьных мастерских и, даже когда ложился спать, клал под подушку блокнот и карандаш, на тот случай, если увидит во сне что-нибудь интересное.

Так продолжалось до тех пор, пока в школе не появилась новая натурщица.

Вообще натурщицы в школе менялись чуть ли не каждый месяц. По большей части это были девушки без профессии, которые хотели пересидеть годок на непыльной работе, чтобы потом поступать в институт. Были и такие, которые искали место, где можно заработать приличные деньги без особого труда. Все они вскоре понимали, что сидеть и не двигаться по четыре часа в день, пусть даже с книгой в руках, занятие не только скучное, но и мучительное. И тогда они уходили. А Таня как-то прижилась.

Работала она очень старательно, если только можно старательно просто сидеть или стоять. В общем, никогда не меняла украдкой позы, как делали другие натурщицы. Глаза у нее были светлые, волосы русые, рост средний... Таких в Москве на каждом квадратном километре сотни.

И характером она не выделялась, и голосом, и одевалась как все. И все же Генка сразу отметил ее среди других и повел себя как-то странно. Он глядел на нее не как на натурщицу, а как на картину из Эрмитажа и вздыхал самым натуральным образом, словно какой-нибудь Грушницкий. Он узнал, где Татьяна живет, и каждый вечер прохаживался неподалеку от ее дома в Марьиной Роще, но, когда видел ее, то подойти и заговорить не решался, а прятался за угол.

Словом, Генка влюбился по уши и это не могло не по влиять на его учебу. Нельзя сказать, что он вовсе перестал заниматься. Нет, он по-прежнему довольно много рисовал, ходил с этюдником в парк и не пропускал уроков живописи, но делал все это как будто во сне. А во сне, как известно, человек ничего нового не узнаёт, а только проигрывает то, что уже знает.

Все это происходило на глазах его товарищей, и они не могли не замечать этого. Одни ему сочувствовали, другие, в основном те, кто еще не успел влюбиться, подтрунивали над ним. А девушки все больше пожимали плечами: дескать, что он в ней нашел?.. Но в действительности, его страдания мало кого трогали, потому что люди в пятнадцать лет вообще не склонны копаться в чужих чувствах, если, конечно, их это прямо не касается. В других они видят прежде всего себя, а остальное постольку поскольку... И происходит это вовсе не оттого, что они такие эгоисты, а потому, что у них внутри собственного «я» полным-полно белых пятен, которые влекут и мучают.

Только одному человеку было не все равно, что происходит с Силкиным. Этим человеком был некий Багет, который служил при школе кем-то вроде лаборанта. Откуда взялось такое прозвище, сказать трудно. Может, случай, а может, свойства характера крепко-накрепко соединили этого парня с атрибутом, без которого, даже самая что ни на есть замечательная, картина кажется незаконченной.

Так вот Багет, по одному ему понятной причине, считал себя обязанным опекать учеников, в особенности тех, кого учителя считали способными.

На первый взгляд, случай особенный, а на самом деле ничего особенного тут нет. Вряд ли среди нас встретится такой человек, которому никто никогда не помог бы, пусть в пустяшном деле, но без всякой корысти. Древние китайцы даже считали, что все люди делятся на тех, которые, как солнце, согревают других теплом своей заботы, и тех, которые вроде земли, прогретой солнцем, рождают всякие ценности.

Вместе они составляют мировую гармонию и друг без друга могут зачахнуть. Мудрецов древности никто так и не оспорил, хотя за тысячи лет кто только ни оспаривал.

Во всяком случае, наш Багет точно зачах бы, запрети ему кто-нибудь совать нос в чужие дела. Его хлебом не корми, только дай поговорить «про жизнь». А больше всего он любил давать полезные советы по разным поводам. И какой бы темы ни коснулся разговор, Багет тут же норовил вставить что-нибудь такое, отчего все рты раскрывали. Даже учителя считали его начитанным, но когда ему об этом говорили, то он отмахивался: «Не начитанный, а наслушанный». И все думали, что он скромный, а на самом деле он был только правдивым. Это могли подтвердить те, кто его хорошо знал, а таких было полшколы. Дело в том, что у Багета была редкая в наше время способность выслушивать и услышанное как бы записывать в памяти, которая потом с магнитофонной точностью могла воспроизвести любую историю. Но не нужно думать, что он только прислушивался да лясы точил. Есть такие умники на словах. Багет же все время норовил вмешаться в чужую жизнь и повести чужие дела по своему разумению. Чаще всего его клиентами оказывались люди, застрявшие в каком-то своем выдуманном мире настолько, что любое соприкосновение с взаправдашней жизнью становилось для них чем-то вроде кори или свинки.

Когда Багет заметил, что Силкин учится спустя рукава, ходит за Татьяной по пятам и вздыхает, он позвал его к себе в лаборантскую, поставил перед ним чашку чая, развернул кулек с пастилой и сказал:

— Не нравишься ты мне, Геннадий, смурной ты какой-то. В твоей ситуации нужно бить копытом, а ты нюни распустил. Любовь, знаешь ли, не вздохи на скамейке, а когда дрова пилят почем зря... Ну, ничего, старичок, не дрейфь, Багет все берет на себя.

— Как это? — не понял Генка.

— Очень просто,— сказал. Багет, как будто речь шла о том, как пройти на Сущевку.— Я скажу ей, что ты не ровно дышишь в ее сторону, и назначу свидание от тебя.

— Не надо,— замотал головой Генка, как будто хотел сбросить чужую шапку.— Не смей этого делать.

— Чудак-человек,— сказал Багет, изображая удивление.— Вот смотрю на таких как ты, и вижу, что слова известного французского писателя Жуливера относительно того, что глупость человеческая не знает предела, все-таки верны. Посуди сам, как может она, то есть Танька ответить на твои чувства, если не будет ничего о них знать.

— Нет,— сказал Генка, но уже не так решительно, как прежде.

После этого разговора с Багетом он все чаще стал бывать в лаборантской. И хотя никогда первым не заводил разговоров о своих чувствах, все же не трудно было понять, зачем он туда ходит. Багет больше не предлагал своих услуг, но зато рассказывал всякие истории про то, как разные люди от любви теряли головы и, что из этого получалось.

— Был у нас один такой,— говорил он, оглядывая Генку так, как будто видел его в первый раз.— Вроде тебя, в очках ходил. Так он заладил свой предмет из дома напротив выглядывать. Был там такой дом заколоченный. И он лазил туда, забирался на чердак и сверху смотрел, как она за хлебом ходит, мусор выносит и все такое. И так однажды засмотрелся, что не заметил, как рабочие приехали ломать дом. Жахнули пару раз железной бабой, и капец...

Генка делал вид, что слушает Багета, а сам только и ждал, чтобы заговорить, про свою Татьяну. Нет, он не рассказывал ему про то, как он танцевал с ней мазурку на балу во дворце, не рассказывал и о том, как объяснялся ей в любви на палубе трансатлантического корабля, и о том, как выносил ее на руках из горящего леса, тоже не проронил ни слова. Но все это имелось в виду, когда он говорил:

— Мне кажется, что она не похожа на других.

— Старая песня,— пробовал его урезонить Багет.— Еще ни разу такого не встречал, чтобы влюбленный считал свою девчонку обыкновенной...

Но Генку уже невозможно было унять. Оставалось только слушать.

— Ты посмотри, как она сидит в кресле. Ведь держится будто королева, честное слово. А как она здоровается с Валентином Петровичем... Другие, как дуры, норовят улыбнуться и обязательно заглянуть в глаза, а она только кивнет и сразу отводит взгляд...

— Мне кажется, она немного косит...— возражал Багет.

— Сам ты косишь,— обижался Генка и уходил, но через некоторое время снова появлялся в лаборантской, и опять говорил о Тане.

Эти разговоры в какой-то степени заменяли ему свидания с возлюбленной. Однако это не могло продолжаться бесконечно. Багет, например, был твердо уверен, что рано или поздно наступит такой момент, когда Генке мало будет одних разговоров и скрытых взглядов.

И такой момент настал. Это случилось, когда сошел последний снег, и ветры с юга понагнали в город зеленого туману, от которого мутилось в голове вроде как от вина. Генка явился в лаборантскую и не стал пить чай, а сказал:

— Помнишь, ты предлагал мне...

Еще бы не помнить. Все это время Багет только и ждал, что Генка явится к нему и запросит помощи. И вот дождался-таки.

— Надо бы куда-нибудь ее пригласить,— ринулся он в бой.— Лучше не в кино. Если, конечно, ты ей нравишься, она и в кино пойдет. Особенно если фильм с Бельмондо. Но если ты ей нравишься, но не очень, то лучше приглашать в ресторан...

— На ресторан у меня нет денег,— вздохнул  Генка.

— Ну, это не самое страшное,— сказал Багет.— У тебя есть друзья, которые... Впрочем, ты прав, ресторан по боку. Если ты не часто бываешь в ресторане, то будешь чувствовать себя не в своей тарелке, и это испортит все впечатление... А что ты скажешь насчет театра? Хорошо бы пригласить ее на Таганку...

— Где я достану туда билет?..

— Это не проблема... Хотя если она не достаточно развитая девка, то ей, пожалуй, будет там тоскливо... Куда же ее пригласить? — задумался Багет.

— Может, на дачу? — спросил Генка и отвернулся, чтобы не видеть, как Багет на это прореагирует.

— Ничего себе тихоня,— нарочито удивился Багет.— Хорош гусь, еще не объяснился, а туда же...

— Я хотел сказать,— пробормотал Генка куда-то в пол,— что мой дядя всегда отмечает день рождения на даче. И я мог бы прийти с ней... Там собираются интересные люди...

Идея пришлась Багету по вкусу, и он, не откладывая дела в долгий ящик, побежал разыскивать Татьяну. А Генка, у которого смелости хватило только на то, чтобы призвать на помощь друга, выскочил на улицу как ошпаренный и до вечера бродил, впадая то в восторг, то в отчаяние от того, на что решился. И мысли у него были короткие, как пулеметные очереди. А думал он: «Ох, что же будет теперь со мною... Если она поднимет меня на смех, то лучше не жить... Уехать куда-нибудь к черту на кулички... А если согласится ехать на дачу?.. Одно другого не легче, ведь я не умею вести себя с девушками. Она подумает, что я неинтересный человек, и не захочет со мной больше встречаться. Больно нужен ей зануда... И зачем я связался с этим Багетом...»

И бродить не было больше сил, и домой идти страшно было. Того гляди, позвонит Багет и скажет такое, отчего вся жизнь может перевернуться.

Но и любопытство одолевало Генку. Определенность пугала его, а неопределенность мучила. В конце концов он решил, что назад возврата нет, и отправился домой, как бычок на заклание.

Багет не заставил себя долго ждать. Если уж он за что брался, то даром времени не терял. Вечером он позвонил по телефону, и уже по его мажорному «Где тебя носят черти?» можно было понять, что все в порядке.

Итак, послезавтра, то есть в воскресенье, в два часа дня, он должен был ждать свою Татьяну у пригородных касс Ленинградского вокзала в начищенных ботинках и с букетом цветов. Багет так велел и не успокоился, пока Генка не повторил ему слово в слово все, что он должен сделать.

После этого разговора Генка был как в лихорадке. Он то торопил время, то хотел, чтобы оно помедлило. Однако воскресенье наступило своим чередом. Генка, в костюме из срочной химчистки и при галстуке, с самого утра мотался по Москве в поисках цветов. На Центральном рынке продавались розы, но у Генки на три штуки не хватало денег, две вроде бы не принято дарить, а про одну он даже и не подумал. Были там и другие цветы, но в сравнении с розами они сильно проигрывали. В цветочном магазине на Покровке все покупали тюльпаны, но они были точь-в-точь как пластмассовые. На Сретенке остались только каллы, и Генка вернулся на Покровку, но тюльпанов там уже не оказалось. До условленного времени оставался какой-то час. Генка растерялся и вспотел. Он уже не думал о том, что будет говорить Тане при встрече, а только лихорадочно соображал, где достать цветы. На память приходил почему-то только маленький магазинчик на Первомайской улице, где он когда-то покупал цветы для матери. Так и не придумав ничего другого, он спустился в метро, и поехал в Измайлово. От станции метро ему нужно было еще ехать пару остановок на автобусе, но, судя по очереди, выстроившейся возле остановки, автобусы здесь ходили кое-как. Потолкавшись минут пять у остановки, он решил, что быстрее будет дойти пешком, и скорым шагом направился в сторону цветочного магазина. Он так спешил, что даже не заметил, как все вокруг потемнело. Крупные капли тяжелой хозяйской походкой прошлись по тротуару, как бы проверяя, готов ли город встретить явление природы. Запахло пылью, и прохожие стали прятаться под козырьки подъездов.

Генка укрылся в телефонной будке. Сделал он это как раз вовремя, потому, что в следующее мгновение весь свет превратился в сплошной водопад. Стекла будки запотели, и какое-то время Генка чувствовал себя пассажиром корабля, застигнутого бурей. К счастью, это продолжалось считанные минуты. Ливень так же неожиданно кончился, как и начался.

Генка провел ладонью по запотевшему стеклу и увидел: прямо перед ним открывалась тополиная аллея вся в искрах капель, пронизанных солнцем, а в глубине ее видны были три фигуры — двое военных и женщина в красном.

«Вот хорошо бы написать такую картину,— подумал Генка.— Двое военных и женщина в красном пальто уходят за дождем». Но тут же вспомнил, почему он здесь оказался, и посмотрел на часы. В его распоряжении оставалось только двадцать минут. Значит, ни о каком магазине уже не могло быть и речи. Он выскочил из своего укрытия и, то и дело попадая в лужи, бегом побежал обратно в метро.

Чудо ожидало его на Комсомольской площади. У выхода из метро стояла женщина с корзиной и продавала гвоздики. Это были замечательные цветы, крупные, как помпоны на детских шапочках, длинноногие и в целлофане. А стоили они всего три рубля, так что можно было не беспокоиться насчет билетов туда и обратно... Генка купил три гвоздики и помчался к пригородным кассам, на ходу соображая: лучше быть веселым или серьезным? Стрелки вокзальных часов показывали ровно два часа, и Генке почему-то казалось, что Татьяна уже ждет

его. Решив быть веселым, он повторял про себя, чтобы не растеряться при встрече: «Привет! Погодка, кажется, соответствует». И очень удивился, когда не застал Таню на месте.

«Опаздывает,— сообразил он после некоторого недоумения,— женщины непременно должны опаздывать. В «Крокодиле» даже карикатура такая была... Вот сейчас она поднимается по эскалатору. Или едет в троллейбусе... А что, если Багет перепутал вокзал?..»

Генка не отрывал глаз от станции метро. С той стороны шли и шли люди, и каких только среди них не было девушек. Попадались и такие, которые с любопытством поглядывали на его букет. Но все-таки они ни в какое сравнение с Таней не шли, потому что как можно сравнивать герань, выращенную у себя на подоконнике, с цветком на поздравительной открытке.

Генка всматривался в толпу, как рыбак всматривается в поплавок, и мгновенно реагировал на синее, как рыбак реагирует на малейшее шевеление поплавка. У Татьяны было только одно пальто, синенькое с поясом, демисезонное, впрочем, и зимнее, потому что в другом он ее никогда не видел.

Генка так увлекся своим ожиданием, что даже не заметил, как прошло четверть часа, потом еще столько же... И тут он всерьез засомневался: «А если все же Багет перепутал вокзалы или время?» Он хотел уже бежать через площадь, но подумал, что Таня может прийти как раз в его отсутствие, и остался. Но теперь с каждой минутой надежды у него оставалось вдвое меньше. И все больше он чувствовал себя ребенком, который нашел двадцать копеек, пошел покупать мороженое, но вместо двугривенного обнаружил в кармане дырку. Случай дал, случай взял, а все-таки обидно.

Чуть ли не со слезами на глазах Генка купил один билет до Обуховки, сел в электричку и поехал.

«Иначе и быть не могло,— думал он с каким-то даже злорадством, глядя на голые кусты и бурые поля за окном электрички.— Она насмеялась и правильно сделала. Тоже еще ухажер нашелся... Конечно, со студентами интересней».

Силкин прекрасно знал, что Таня не из таких, возле которых увиваются студенты, но ему нравилось так думать. Хотя на самом деле уже верил только в то, что какие-то чрезвычайные обстоятельства заставили Таню не

пойти на свидание. Может быть, даже трагические... В Обуховке было как всегда хорошо. Генка по привычке зажмурил глаза и набрал полные легкие воздуха. Хорошо.

Сколько раз приезжал он сюда измученный бесконечными ангинами, зубной и ушной болями и за какую-нибудь пару дней превращался из городского заморыша в мордастого деревенского сорванца. Сколько всего связано у него с этой Обуховкой! Вон справа насыпь. Здесь земляника поспевает на неделю раньше, чем везде. Там за рощей он однажды увидел настоящего зайца, а у той зеленой дачи есть сад, куда он залез с местными ребятами и получил крапивой по ногам... Здесь, в Обуховке, у дяди на даче, он впервые взял в руки карандаш и на дядином рисунке начертил каракули, а несколько лет спустя уже учился, как большой, писать маслом по холсту.

Последнее время он все реже приезжал в Обуховку, потому что вроде уже был взрослым, но в каждый свой приезд, встречаясь с ней, чувствовал какую-то благодарность. Сегодня к этому чувству примешивалось еще и сожаление о том, что Таня не увидит этих обочин, забрызганных цветочками мать-и-мачехи, прозрачных садов со скворцами, не услышит шороха крыльев над головой.

Он стоял на платформе и не хотел никуда уходить. Платформа располагалась высоко над землей и казалась палубой корабля, который держит курс в страны, еще не нанесенные на карты, где, может быть, и людей-то нет. Но это так, для забавы. На самом же деле Силкин не уходил, потому что втайне даже для самого себя надеялся на чудо. Вдруг сейчас подойдет электричка, из которой выйдет... И уж тогда ничего не нужно будет говорить, потому что чудеса не нуждаются в объяснении, иначе они перестанут быть чудесами. Он просто возьмет ее за руку и поведет на дачу.

Но пришла одна электричка, вторая... Чудо не совершилось. И только когда пришла третья электричка, Генка малость утешился. Из переднего вагона вышел Багет и стал озираться, словно воробей перед тем, как склюнуть зернышко.

— А, Силкин,— сказал он так запросто, как будто встретил приятеля в заранее условленное время на заранее условленном месте.— Не пришла, значит. Я так и думал. Впрочем, еще не все потерянно. Она предупредила, что может задержаться, и спросила, как найти дачу...

—  Но ведь ты не знал адреса?

— А это на что...— Багет энергично постучал себя по макушке.— Позвонил к тебе домой, сказал матери, что разыскиваю тебя по поручению Валентина Петровича... Мне показалось, что для начала нам лучше погулять втроем. Ты за словом в карман не лезешь, потому что его там нету, да и она больше головой кивает, чем говорит. Вот я и решил для разрядки напряженности, так сказать...

Надежда — желанный гость в сердце каждого. Теперь, когда она вновь посетила Генку, он готов был до ночи слоняться у станции. Но Багет, который здорово проголодался, настаивал на том, чтобы дожидаться Таню у дяди. В конце концов Генка согласился с ним и они пошли на дачу.

Кругом неистовствовали скворцы, на разные голоса прославляя жизнь, весну и Обуховку. В садах жгли мусор, и почти из каждого сада к небу тянулась струйка дыма, отчего весь поселок напоминал индейский лагерь из фильма про Чингачгука. И вообще было здорово, как в детстве. Даже лучше, потому что в детстве еще не осознаешь до конца, здорово или не очень.

— Она приедет, как ты думаешь? — спросил Генка у Багета.

— Должна приехать, если не дура,— ответил тот.

И Генка решил, что Таня приедет обязательно.

Дядя встретил ребят как старых друзей. Увидев их в окно, вышел к самой калитке, жал руки, шутил... Прежде, когда он работал в издательстве, где оформляли разные медицинские книжки, он редко бывал на даче. На зиму дом запирался, а летом его сестра привозила сюда своего сына, то есть Генку, и жила здесь месяцами. Теперь, когда дядя вышел на пенсию и решил, как он сам говорил, посвятить себя высокому искусству, он поселился на даче основательно. Знакомые не часто навещали его здесь, а он привык быть на людях, и потому тосковал и жаловался, что из-за одиночества работа у него плохо подвигается. И правда, за все время отшельничества он написал только несколько натюрмортов, два пейзажа и одну жанровую сценку из военной жизни, которую без конца переделывал и замазал вконец. Всего-то у него и радости было, что гости.

Обычно у дяди собирались одни и те же люди: бывшая сослуживица Елизавета Аркадьевна, искусствовед Терехина и некий член союза по фамилии Мохнацкий, волосатый и бородатый, как будто подогнанный под свою фамилию. И сейчас все они были в сборе, сидели за столом и попивали чаек из самовара. Говорил Мохнацкий:

— Вообще, любой формализм быстро себя изживает. Это все равно, что ловить рыбу в бочажке. Есть люди, которым в море не везет, так они находят себе бочажок. Таскают себе малявок из мутной воды и посмеиваются. Некоторые на этом деле даже неплохо зарабатывают, потому что всегда находятся любители, которым морская, рыба приелась. Один к бочажку пристроился, другой, а там, глядишь, и нет больше рыбы, надо в другое место перебираться.

— Что-то вы, Феликс, туману напустили,— сказала Елизавета Аркадьевна и запустила ложечку в банку с крыжовенным вареньем.

— Как туману,— вспыхнул Мохнацкий.— Взять хотя бы сюрреализм... Его хватило только на одного Дали. Он не только рыбу, но и воду после себя вычерпал. Кое-кто, вроде нашего Тоболкина, еще пытается нас испугать, но такой величины, как Дали, это течение уже не даст.

— Хорошо,— поправила очки Терехина.— А что вы скажете об абстракционизме?

— Это только Кандинский,— заявил разгоряченный Феликс. Все зашумели, заспорили, а Багет полез в вазу за пятым пирожным.

Генка сидел в углу, возле самого самовара, и думал: «Какие замечательные люди собрались у дяди, какие они умные и интересные. Как жалко, что Таня не слышит их разговоров. Она, конечно, интересуется искусством и, может быть, даже мечтает стать художницей...»

— Мне кажется, Феликс, вы по своему обыкновению утрируете,— сказала Терехина.— Формальные поиски обогащают искусство. Вспомните импрессионистов... А Модильяни?.. Если вас послушать, так и свою манеру грешно иметь...

— Этого я не говорил,— замахал руками Мохнацкий.— Елизавета Аркадьевна, вы свидетельница... Я только к тому клоню, что мы, художники, не должны забывать о человеке... А все остальное так... упражнения для того, чтобы руку набить.

— Ишь куда загнул,— вступил в разговор дядя, у которого люди на картинах получались похожими на пособия по анатомии.— А пейзажи и натюрморты уже, значит, не имеют права на существование...

«Неужели она не чувствует, как мне надо, чтобы oнa приехала,— думал Генка, не прислушиваясь более к разговору, который шел за столом.— Ну, приезжай, приезжай скорее, а то уже темнеет...»

— Молодые люди, а вы какого направления в искусство придерживаетесь? — спросила Елизавета Аркадьевна, видя, что спор может нарушить гармонию дружеской встречи. Сама она была завершенной, как румяное яблочко, и во всем любила меру.

— Главное, чтоб красиво было,— сказал Багет, пока Генка силился переключиться со своих мыслей на вопрос. И все засмеялись.

— Вот,— сказал дядя, разливая чай,— устами младенцев...

— Давай прошвырнемся на станцию,— шепнул Генка на ухо Багету.

Тот с сожалением поглядел на варенья и конфеты, которыми был установлен стол, но поднялся с места и пошел за Генкой.

На улице было так тихо, так прозрачно, что ребята даже калитку придержали, чтобы не потревожить ее стуком покоя задумавшейся о чем-то природы.

— Благодать,— вздохнул Багет, разводя руками комариное облачко над дорогой.— Когда у меня будет много денег, я тоже стану жить на даче.

— Как ты думаешь,— спросил Генка.— Надумает она приехать или нет?

— Кто их, этих женщин, разберет, может, еще и явится,— сказал Багет.— Самое главное — не надеяться и не ждать, и удача у тебя, считай, в кармане. Был у нас один такой, который все покупал лотерейные билеты. Бывало, накупит билетов и все бегает в сберкассу справляться, когда розыгрыш. По дням считает... Но никогда ничего не выигрывал. Наконец, ему это дело надоело, и он зарекся покупать билеты. И даже когда ему на сдачу пытались всучить билет, он махал руками. Правда, к нему все-таки каким-то образом попал один билет, но он его так заховал, что совсем о нем забыл, а когда случайно обнаружил и ради шутки проверил, то оказалось, что на билет выпал ковер ручной работы. Билет был просроченный, но все одно сюрприз...

Доводы Багета надо было признать резонными, но Генка все равно не мог не думать о Татьяне. Ибо ничего другого ему не оставалось. Он замолчал и до самой станции не проронил ни слова, несмотря на попытки Багета завязать разговор про школу и учителей.

На станции уже зажгли фонари, хотя было еще довольно светло. Электрички из Москвы прибывали то и дело, и людей из них выходило довольно много, но Таня все не приезжала. Подождав с полчаса, ребята вернулись домой.

Багет очень радовался, снова оказавшись за столом. Глядя на него, и Генка немного повеселел.

«В конце концов, это ведь не последний шанс,— успокаивал он себя.— Есть завтра, послезавтра и бог знает сколько еще дней... Может быть, даже и хорошо, что это не случилось сегодня, а то получилось бы как-то искусственно. Вот если бы она шла по улице и сломала каблук...»

Мохнацкий достал трубку, и в комнате запахло душистым капитанским табаком. Снова заговорили об искусстве. Терехина рассказывала про какого-то Фрумкина, который выставил в Манеже автопортрет с глобусом. Дядя зажег свечи, хотя день еще нe совсем погас. Причудливая тень от самовара выглядела на стене, как пришпиленная шкура какого-то неведомого зверя. И Генка снова пожалел, что Тани нет сейчас здесь: «Будут другие вечера, но этот уже не повторится... Что все-таки могло ее задержать?..»

Выпили еще по чашке чая, а потом все вместе отправились на станцию провожать Елизавету Аркадьевну, которая никак не хотела оставаться ночевать из-за того, что утром ей нужно было рано идти на работу. По дороге дядя говорил, что в следующий приезд гостей надо будет непременно осмотреть старинную усадьбу, которая находится неподалеку от Обуховки, за речкой.

— Все-все сохранилось,— удивлялся он своим же словам.— И барский дом, и флигели, и службы. Даже манеж в полной сохранности. А какой фронтон, какие колонны коринфские с виноградами... Точно пока не известно, но, говорят, сам Матвей Казаков руку приложил...

Пока все ждали электричку, на которой Елизавета Аркадьевна собиралась уехать в город, Генка глаз не спускал с московских поездов, хотя ему было уже совершенно ясно, что свидание не состоялось.

На обратном пути дядя декламировал стихи, чем страшно забавлял местных собак, устроивших в его честь настоящий концерт. И все шутили и смеялись, а Генка страдал. Теперь, когда совсем стемнело и похолодало и надежды больше не оставалось, он вдруг почувствовал себя маленьким, никому не нужным, всеми оставленным, и ему захотелось плакать, но слезы так и не потекли из глаз, а начался насморк.

На ночь дядя устроил его и Багета в комнате с окнами в сад, Терехину в гостиной, а сам с Мохнацким поднялся наверх.

Прежде чем заснуть, Багет рассказывал анекдоты, и все время спрашивал Генку, спит ли он. Генка отвечал, что спит, до тех пор, пока Багету не надоело трепаться и он не заснул.

А Генка еще долго прислушивался к шорохам за окном и храпу в соседней комнате и размышлял о том, какой он несчастный и как ему не везет. Ему даже нравилось так думать, и постепенно эти, горькие, в общем-то, мысли стали приобретать сладковатый привкус, и он как будто завернулся в них, согрелся и пропал.

Уже под утро Генка будто сквозь сон услышал, как кто-то гремит умывальником во дворе. Потом все смолкло. Зашторенное окно едва можно было отличить от стены. Генка встал и, ступая по холодному полу босыми ногами, подошел к нему. Раздвинул шторы, выглянул в сад, как будто он забыл там что-то с детства, но вместо сада и грядок с клубникой он вдруг увидел тополиную аллею и едва различимые фигурки вдали. Это были двое военных и женщина в красном.